Бьется бабочка-ночь в тесном звезд абажуре, и в туманном плаще прячет месяц опасный клинок, и стоят фонари словно в липкой и сладкой глазури, то ли сон, то ли мертвые встали лицом на восток.
Кто от рая ключи потерял, мы вчера их нашли, заберите. В топкой хляби небес бродят мокрые звери любви, топографии края не зная. Как выход найти? В лабиринте поднебесных садов языку неподвластные дебри, увы.
Насекомым ползём по поверхности односторонней, изучаем фасетчатым глазом сквозь мутную линзу пейзаж в тусклом зеркале заднего вида. И в этой стремительной гонке мы на месте стоим, но мелькают столбы, и мотается километраж.
Я молчу, как всегда, в тишине гром словами рассыпан. Перечеркнуто небо, чтоб проще попасть, как в прицел в неподвластные дебри небес. Через эту в заборе калитку мы придем к Тебе в дом, мы оденемся, как Ты хотел.
Долго шли, хлестали по щекам дожди. В шторм, на море сколько можно плакать? Я живой, подожди. Белокрылым облаком обниму тебя в тихом сне.
В маете сколько плыло моряков, и только я на море в шторм живой. На ветру пусть к утру развеется, спадет тумана мельница, я к тебе прибегу по волнам к берегу.
Музыка закружится, закрутит, заколдует кругом на воду. Вспенится. Море вдруг изменится. Закончим плаванье в лунной гавани всех живых. И с тобой полетим в небо вечное, алому зари навстречу. Вниз к земле, как без крыльев, в плен шторма нет пути. Я живой. Я с тобой.
Maria Callas → Verdi: Rigoletto - Act 1: Gualtier Malde!... Caro Nome
]
И корабль плывет в зыбкое заката марево, в прибой ночи прилива. В плотном кольце сумерек чащи сердце биться начинает чаще, снами захлебываясь.
Мы искали зачарованные тени сна, а нашли запрещенную землю дня, запасной вариант. Тем, кто хочет в живых оставаться. Пустоту перекатывая телом тем, по утрам полотенцем стирая с лица новый голод. Снимая, как шаль, бледность сумерек восковую. Мы всегда точно знали, куда дует ветер. Куда?
Как от тихих ночи берегов раскинув по простыни руки кто-то в сон уплывает, доверяя фарватер луне, сквозь окно разметавшей по полу печальные тени. Мы смыкаем глаза и ладони по разные стороны чуда, заполняя святые места или те, что хотят быть такими. Но пока мы привязаны к небу землей, мы не можем утолить нашу жажду и голод, голод, голод.
С хрустом и скрипом стрелки ломают как пальцы и стонут о прошлом боем часы. Ты уж на лестнице ждешь, в окне за меня приняв незнакомую тень, осени день, желтое на голубом. Плоти трусливые сны, вечность в желудке словно солома гниет, дождь уберет эту слякоть на небе и на земле. Золотом осени будет опять город покрыт, белой проказой будет затем он поражен, в свите белого снега и призраков белых зимы, дверь я найду и войду, войду в твой дом.
Как тени. Ничтожные символы внешнего мира исчезают сразу после захода солнца. Их ветер уносит и пропадает, сном и явью меря пространство. Натянутая струна горизонта, уходя в вечность, напоминает о постоянном присутствии Бога. Здесь, в стране раскаленных вечерних крыш. Застывших, стремительно неподвижных мыслей, желания остаться. Навсегда.
Твои праздные разные дни, ожидания тощие ночи, ты прошел напрямик, на флажки натыкаясь, заставы, рожны и рожки, пересмешников злую среду. В неуютном вчерашнем поту, по ту сторону сна, тупо в щелочку неба глядишь, рукавом прикрывая глаза. И на отмели слез ловишь сердца пурпурный закат. Ты на крыше решил оставаться, пока наводнение времени черную люльку пространства качает. Лодка будет готова к рассвету, мы к тем уплывем берегам, где на краешек света волна тишины набегает.
Пространство и точки — летящие птицы, а мы — только люди, что будут им сниться. Их кошкам мы строим ступеньки на крыши. В их песнях — весь воздух, которым мы дышим. И в их повторениях нет постоянства, гремящего жестью в лазуревой выси. Там солнце, как птица, сидит на карнизе, смущенное встречей с кошачьим предтечей — закатом, что в лужах ему улыбается.
Смерть, как маленькая вьюга, как записка на стене: быстрый, детский прочерк друга, тело — нервным полукругом сгинет в прошлое, вовне — там, где почерк исчезает, там, где слово затихает, лед с утра хотел растаять. Мы идем, шаги считая, cмазав хоровод теней.
Где-то здесь, вполне еще невидим, как пылинка, веры маленький кораблик, всеми ветрами к земле чуждей гонимый, воды Иордана вспять направит. И прибрежных ив раскрасят ветки искрами полуночного снега звезды, ими небо награждает вечер за геройство каждый день нестись на крыльях ночи. Звезды эти через сны и годы войском пролетят стремительным. Сквозь тело, сквозь прицел дверей, оконных рам, гардин и стекол темных, в прорубь. Где зима, как снайпер, сыплет чем-то белым, будто бы рисует что-то мелом на подошвах лета, на скамейках в парках, пропадет-растает, как бывало.
Лай, черным солнцем небо выпило день, ой, ретранслятор метит липко в висок: «гол!» — открылся счет, осторожно, подвал, дым, дышали легкие, и все хорошо.
Прости, что сдал, пусти, ослаб, пусть и охрип, засни, укрой, закрой собой и снегом лед, запри на ключ, иди домой.
Я остался смехом на твоих рукавах, дня веревки знают, что связать кораблю, сок течет из дерева, растет под землей свет, закрой глаза, и стены встанут, темно.
Пусти меня, пусти слезу, пусть их не стало, что со мной, засыпь собой и снегом труп, запри на ключ, иди домой.
Раз, навылет небо на девицу в мехах, аз снимаю шляпу вопреки голове, мышь бежит спокойно, два шага и лети кровь, лежим луной в окне и на столе.
Туда, где свет, пусти, укрой, пусть неотложка, что им сны, усни под снегом у стены, запри на ключ, иди домой.
Теплая ночь капли роняет сквозь ветки рук — спринт начинает веселый тающий март, времени нет, мы выходим во двор, призывая в свидетели лающий ветер, в саван тумана дороги одеты, скоро взорвет его канонадой улыбок свозь окна, открытые настежь, рассвет, а тротуары лужами скроют наши следы, надвое свежей травой раздерется асфальта завеса, город исчезнет, в Кровь обратится вино, и преломится Тело.
Столько думать о Боге, словно идти под скрипящим дождем, словно подниматься по лестнице на крыши, приколоченные к солнцу, словно дышать пылью, ожидая, когда екнет признанием под ногой половица дома в котором родишься, словно, опираясь головой о косяк неба, разговаривать с птицами, не переходя на ты, словно зажимать в кулаке только что подаренное созвездие, словно пить глазами горизонт и не поперхнуться закатом, и знать что это лишь малая часть забывающегося сном утра.
Если в поисковой строке Яндекса набрать слово «бессмертие», первой из предложенных подстановок будет «бессмертие в gta 4» и только потом «бессмертие души».
Ты знаешь где мы, на свету или во тьме, ступаем сквозь бесчувственные тени, бред бормоча бессмысленно земной, что все уже давно предрешено и скомкано. В одну большую ночь без запахов и бриллиантов на растениях, где лица в темных сполохах огней зыбки, и жажды им не побороть невыносимых безминутных дней. В тягучий бессловесный, безъязыкий стон, без Слова, обновляющего плоть, у пропустивших жизнь, как скучный сон.
Для особо языкастых, тут сидячих. Разглагольствующих тут, что Обитаемый Остров — ето такой блейдраннер русский. И хм... Квинтилий Б., верни нам миллионы. Бюджет этого самого блейдраннера $28,000,000. Цены, мягко говоря, 80-х лет прошлого столетия, друзья. Ревеню фильма: $32,768,670. Кто-то еще хочет сказать про бюджеты и провал фильма? В масштабах нашей «великой, непобедимой страны»? Идите снимайте фильмы, с Рутгерами Хауэрами и Гаррисонами Фордами, друзья, и не болтайте лишнего. Дойдете до кастинга, не вылетев из бюджета — считайте вам повезло! Компрене ву?
