С хрустом и скрипом стрелки ломают как пальцы и стонут о прошлом боем часы. Ты уж на лестнице ждешь, в окне за меня приняв незнакомую тень, осени день, желтое на голубом. Плоти трусливые сны, вечность в желудке словно солома гниет, дождь уберет эту слякоть на небе и на земле. Золотом осени будет опять город покрыт, белой проказой будет затем он поражен, в свите белого снега и призраков белых зимы, дверь я найду и войду, войду в твой дом.
Как тени. Ничтожные символы внешнего мира исчезают сразу после захода солнца. Их ветер уносит и пропадает, сном и явью меря пространство. Натянутая струна горизонта, уходя в вечность, напоминает о постоянном присутствии Бога. Здесь, в стране раскаленных вечерних крыш. Застывших, стремительно неподвижных мыслей, желания остаться. Навсегда.
Твои праздные разные дни, ожидания тощие ночи, ты прошел напрямик, на флажки натыкаясь, заставы, рожны и рожки, пересмешников злую среду. В неуютном вчерашнем поту, по ту сторону сна, тупо в щелочку неба глядишь, рукавом прикрывая глаза. И на отмели слез ловишь сердца пурпурный закат. Ты на крыше решил оставаться, пока наводнение времени черную люльку пространства качает. Лодка будет готова к рассвету, мы к тем уплывем берегам, где на краешек света волна тишины набегает.
Пространство и точки — летящие птицы, а мы — только люди, что будут им сниться. Их кошкам мы строим ступеньки на крыши. В их песнях — весь воздух, которым мы дышим. И в их повторениях нет постоянства, гремящего жестью в лазуревой выси. Там солнце, как птица, сидит на карнизе, смущенное встречей с кошачьим предтечей — закатом, что в лужах ему улыбается.
Смерть, как маленькая вьюга, как записка на стене: быстрый, детский прочерк друга, тело — нервным полукругом сгинет в прошлое, вовне — там, где почерк исчезает, там, где слово затихает, лед с утра хотел растаять. Мы идем, шаги считая, cмазав хоровод теней.
Где-то здесь, вполне еще невидим, как пылинка, веры маленький кораблик, всеми ветрами к земле чуждей гонимый, воды Иордана вспять направит. И прибрежных ив раскрасят ветки искрами полуночного снега звезды, ими небо награждает вечер за геройство каждый день нестись на крыльях ночи. Звезды эти через сны и годы войском пролетят стремительным. Сквозь тело, сквозь прицел дверей, оконных рам, гардин и стекол темных, в прорубь. Где зима, как снайпер, сыплет чем-то белым, будто бы рисует что-то мелом на подошвах лета, на скамейках в парках, пропадет-растает, как бывало.
Лай, черным солнцем небо выпило день, ой, ретранслятор метит липко в висок: «гол!» — открылся счет, осторожно, подвал, дым, дышали легкие, и все хорошо.
Прости, что сдал, пусти, ослаб, пусть и охрип, засни, укрой, закрой собой и снегом лед, запри на ключ, иди домой.
Я остался смехом на твоих рукавах, дня веревки знают, что связать кораблю, сок течет из дерева, растет под землей свет, закрой глаза, и стены встанут, темно.
Пусти меня, пусти слезу, пусть их не стало, что со мной, засыпь собой и снегом труп, запри на ключ, иди домой.
Раз, навылет небо на девицу в мехах, аз снимаю шляпу вопреки голове, мышь бежит спокойно, два шага и лети кровь, лежим луной в окне и на столе.
Туда, где свет, пусти, укрой, пусть неотложка, что им сны, усни под снегом у стены, запри на ключ, иди домой.
Теплая ночь капли роняет сквозь ветки рук — спринт начинает веселый тающий март, времени нет, мы выходим во двор, призывая в свидетели лающий ветер, в саван тумана дороги одеты, скоро взорвет его канонадой улыбок свозь окна, открытые настежь, рассвет, а тротуары лужами скроют наши следы, надвое свежей травой раздерется асфальта завеса, город исчезнет, в Кровь обратится вино, и преломится Тело.
Столько думать о Боге, словно идти под скрипящим дождем, словно подниматься по лестнице на крыши, приколоченные к солнцу, словно дышать пылью, ожидая, когда екнет признанием под ногой половица дома в котором родишься, словно, опираясь головой о косяк неба, разговаривать с птицами, не переходя на ты, словно зажимать в кулаке только что подаренное созвездие, словно пить глазами горизонт и не поперхнуться закатом, и знать что это лишь малая часть забывающегося сном утра.
Если в поисковой строке Яндекса набрать слово «бессмертие», первой из предложенных подстановок будет «бессмертие в gta 4» и только потом «бессмертие души».
Ты знаешь где мы, на свету или во тьме, ступаем сквозь бесчувственные тени, бред бормоча бессмысленно земной, что все уже давно предрешено и скомкано. В одну большую ночь без запахов и бриллиантов на растениях, где лица в темных сполохах огней зыбки, и жажды им не побороть невыносимых безминутных дней. В тягучий бессловесный, безъязыкий стон, без Слова, обновляющего плоть, у пропустивших жизнь, как скучный сон.
Для особо языкастых, тут сидячих. Разглагольствующих тут, что Обитаемый Остров — ето такой блейдраннер русский. И хм... Квинтилий Б., верни нам миллионы. Бюджет этого самого блейдраннера $28,000,000. Цены, мягко говоря, 80-х лет прошлого столетия, друзья. Ревеню фильма: $32,768,670. Кто-то еще хочет сказать про бюджеты и провал фильма? В масштабах нашей «великой, непобедимой страны»? Идите снимайте фильмы, с Рутгерами Хауэрами и Гаррисонами Фордами, друзья, и не болтайте лишнего. Дойдете до кастинга, не вылетев из бюджета — считайте вам повезло! Компрене ву?
Лающий ветер, плюющий в окно фонарями. Облако сосен, руины, кирпичные стены домов. Близко бушует солнце морское. Собаки томятся бездельем, промозглый итог одинокого дня. Вскормлен рожденными им же камнями дремлющий вечными Вечный Город. Собор государств, государство соборов, артерии дряхлые улиц и терпкое пешеходов тепло. Скользкие мостики и мостовые в темные воды закатного неба. Молью как будто изъедена тень обелиска на пьяцца Сан Пьетро. Где Ты, куда Ты ведешь нас, куда Ты идешь?
Мы бредем, слыша запах тления, все еще далеко от дома, мы придуманное поколение из давно уж поблекших томиков, постаревшие вечные мальчики, отмотавшие сроки рая, деревянные нежные пальчики в акустической плоти рояля. Возрастая в своей монотонности мы бредем, позабыв о судимости, как на каторге определенности, неизбежной необходимости. Мы бредем в темноте кромешной из депо по трамвайным рельсам в дом, где светит в окне незавешенном Свет Таинственный и Превечный. Как войдем, птицы включат лампочки на уютном дырявом небе, а пока что мы учимся камешки переваривать с мыслью о Хлебе.
Знаешь, завтра не будет осени, ее капризную белым снегом завалит гордая холодная леди зима, шагающая по улочкам к площади души, если есть она у тебя. В сердце заметая буквы имен лучших друзей, праздников, жен, зима нас утешит сказками-снами. Знаешь, завтра никогда не наступит, там снова Сочельник, и опять понедельник нам вечным сегодня будет.
